Декрет о подозрительных: террор, возведенный в ранг закона

Великая французская революция конца XVIII в. потому и названа великой, что заложила фундамент современного разделения правительства и политической системы в общем. o_podozritelnyh «Свобода, равенство, братство», — это ее лозунг. Правомерность, правовой режим, конституция – это ее детища. Но в неменьшей, а, может, и в большей стадии, она родила великий ужас, потому, что продемонстрировала, как легко довести до вздора «общее счастье». Она ужаснула мир свободой, для своей защиты породившей террор. А он, возведенный в ранг закона, родил бессердечное бесправие, не снившееся даже монархии, а самые красивые слова и цели обернулись кошмаром для всех, для несгибаемых революционеров – в первую очередь. Знаком революции стала якобинская диктатура. Знаком диктатуры стал террор. Орудием революции стала не бумага закона, а металл гильотины. Законом стал разгул смерти.

Декрет Конвента о подозрительных
17 сентября 1793 г.
«1.Срочно по опубликовании настоящего декрета все подозрительные лица, находящиеся в республике и оперирующие еще свободой,  должны быть задержаны.
2. Считаются подозрительными: I) те, кто своим поведением либо связями, речами либо сочинениями показали себя как приверженцы тирании,  федерализма и враги  свободы; 2)  те,  кто  не в состоянии заверить источники своего существования и обстоятельство выполнения своих  гражданских обязанностей; 3) те, которым отказано в выдаче свидетельства о цивизме  (благонадежности);  4)  государственные  служащие,  отрешенные  либо  смещенные со своих должностей Национальным конвентом,  либо его комиссарами  не  восстановленные на них;  5) те из бывших аристократов,  включая мужей,  жен,  отцов, матерей, сыновей либо дочерей, братьев, сестер и, служащих эмигрантов, которые не проявляли все время своей привязанности к революции; 6) те, кто эмигрировали в промежуток времени с 1 июля 1789 года до опубликования закона от 8 апреля 1792 года,  хотя бы они и возвратились во Францию в период, предписанный последним законом либо еще до  истечения  этого периода».
Очень многое тут через чур знакомо и двести лет через. Тирания и федерализм для якобинцев очевидно в одном ряду грехов. Все французы не раздумывая делятся на тех, кто решает чужие судьбы, выдавая бумаженцию о «благонадежности», и тех, чья жизнь зависит от этой бумаженции. Мало ее получить, нужно еще «все время проявлять свою привязанность к революции». И ужасной оплошностью ценой в жизнь оказывается вера в свою страну и возвращение из эмиграции – пускай даже и «в период, предписанный законом».
Все подозрительные подлежали официальному аресту (200 тыс. чел.), вдобавок (п. 8) «издержки на защиту заключенных производятся за их счет и распределяются между ними поровну». Фактически это означало смерть от голода либо от той же буквы закона, потому, что 10 июня 1794 г. принимается еще и декрет о ревтрибунале. В нем «подозрительные» уже оказываются «врагами народа», наказание на всех одно – расстрел .

Временным террор не бывает. И не вызывает ни сочувствия, ни понимания. Кто заявил, что гуманность может быть «фальшивой»? А «величие террора» (А.И.Герцен) имели возможность воспевать лишь сами революционеры – пока он закономерно не оборачивался против них самих. Я полагаю, что Робеспьер под конец сам прекратил понимать, что творится около, что нужно делать дальше, потому и не сопротивлялся официальному аресту, не искал спасения. Дорога во «общее счастье» оказалась рекой крови. Режим пошёл с Наполеоном, даже позднее – с реставрацией монархии. А вопрос, как нужно поменять жизнь, – так и остался вечным вопросом. Неужто его всегда необходимо решать через кровь и смерть?

Читайте также:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *